Александр Калягин:
Мой дом - это мое одиночество

Александр Александрович Калягин, которого вся страна почитает за любимую тетку Чарлей, а все профессиональные театралы за отца (вот уже пять лет актер возглавляет Союз театральных деятелей России), - в жизни человек крайне замкнутый. Даже вопрос о том, какие вещи необходимы ему в доме для комфорта, показался Калягину слишком интимным. Мы встретились с прославленным актером в его театре Et cetera на Новом Арбате в Москве.

Разочаровавшись в родном МХАТе, десять лет назад Александр Александрович создал свой театр, где в последнее время и экспериментирует с собственной актерской природой. На стенах кабинета - фотолетопись этих экспериментов: Калягин - безжалостный шекспировский ростовщик Шейлок с ясно-голубыми невинными глазами, Калягин - закованный в латы Рыцарь печального образа Дон Кихот Ламанчский, Калягин - экстравагантный фарсовый Король Убю в клоун-ском гриме. Но начали мы беседу с традиционного вопроса: что вкладывает наш герой в понятие "дом"?

- Если попытаться выразить внутреннее ощущение дома одним словом, то дом для меня - это мое одиночество, в полном смысле этого слова. Если в компании чудных, прекрасных людей я чувствую себя одиноким и никто на это мое одиночество не посягает, - мне очень хорошо. Если же эти люди, при всем том, что они чудные, пытаются дергать те струны, к которым только я могу прикасаться или позволить прикасаться, - мне сразу становится некомфортно, начинает ломать. Одиночество для меня - уютное слово, ясное, легкое. Если же говорить о внешнем ощущении дома, то для меня это любое место, где есть любовь. Творить, общаться я могу только в атмосфере любви. И, по моим понятиям, эта любовь должна быть обязательно выказана, проявлена. Кто-то написал: "Трудное дело - женитьба: каждый день нужно любить…"

- Такое место, о котором вы говорите, у вас есть или это недостижимый идеал?

- Я боюсь отвечать на этот вопрос. Скажешь - есть, а через какое-то время все исчезнет. Слова ведь имеют энергетику, которая влияет на жизнь.

- Насколько вам важно иметь в доме помещение, куда бы не заходил ни один человек, даже любящий?

- Нет, такой потребности у меня нет. Во всяком случае, до такой степени, чтобы я не мог туда допустить любимого человека. Когда я говорю об одиночестве, я имею в виду только внутреннее состояние.

- И все же, какие вещи вам необходимы для комфорта?

- То, что я сейчас назову, можно перечислить в любой очередности: холодильник, обязательно набитый, горизонталь, в смысле удобное место, где можно прилечь, отдохнуть, книги и музыка. Это все. Домашняя библиотека очень важна: мне необходимо в любой момент, когда мне этого захочется, протянуть руку и снять с полки нужную книгу. Недавно, например, захотелось почитать Иннокентия Анненского, к которому лет десять не прикасался. Взял, открыл и почитал.

- Вы можете отдохнуть дома или вам обязательно нужно куда-то уехать?

- Могу. Если не отвлекают телефонные звонки, дома мне ничто не мешает полностью расслабиться.

- Вы что-нибудь коллекционируете?

- Живопись в репродукциях. Привожу альбомы со всего мира. В советские времена я знал все об издательствах, выпускающих такие альбомы: кто хорошо печатает, кто плохо, где цвета соответствуют оригиналам, а где - нет. Думаю, что среди людей, которые профессионально не занимаются живописью, у меня одна из лучших коллекций в стране.

- Когда в доме что-то внезапно ломается, как вы на это реагируете?

- Начинаю думать о вечности, о тленности всего земного...

Мы беседовали с Александром Александровичем после спектакля "Последняя лента Крэппа" по пьесе Сэмюэля Беккета. Это несколько часов из жизни нищего старика - обитателя одного из закоулков подземного тоннеля, который в один прекрасный день решил прослушать магнитофонную запись - собственный рассказ о последнем счастливом дне своей жизни. Этот образ сейчас занимает Калягина гораздо больше всех остальных тем. И о вечности актер заговорил неслучайно - об этом предстоит задуматься и зрителям спектакля, созданного Калягиным на сцене Et cetera в соавторстве с режиссером Робертом Стуруа, художником Георгием Алекси-Месхишвили и композитором Гией Канчели. Кстати, действие разворачивается среди вещей, необходимых артисту Калягину для комфорта, - холодильник, лежанка, книги. Разница в том, что его герой катастрофически, фатально несчастен.

- Как вы набрели на эту жестокую пьесу?

- Эту пьесу принес Роберт. Сначала я не нашел в ней ничего, ради чего стоило бы ее сегодня ставить. Но Стуруа настоял. Мы начали репетировать. И я открыл для себя Беккета. Я с огромным наслаждением читал его повесть "Моллой". И прочувствовал образ Крэппа - человека, который доживает жизнь на помойке и слушает кассеты, "засохшую кучу дерьма", "блевотину рассудка" (как выражается Беккет).

В этом спектакле все важно: сама помойка, ярко красный стол в центре, словно кровоточащее сердце, и маленький магнитофончик на нем, и жуткий, мертвый холодильник, заставленный непроданными экземплярами книги героя. Я часто говорю себе: книги Крэппа, те шесть проданных книг, - это мои роли. Я понял, что в конце жизни мы все - вы со своими статьями, я со своими ролями - оказываемся у такого вот пустого холодильника, на помойке наших мыслей. В такой момент обязательно начинаешь заново воссоздавать цепочку событий своей жизни, чтобы понять, какое же звено дало сбой. Мать ли это, которой ты желал смерти, девушка ли, которую приревновал, увидев царапину на бедре, собственные ли амбиции? Что есть в вас, во мне такого, что заставляет живого человека - умного, талантливого, - остаться в финале с ясным умом, но абсолютно пустым. Это тема трагическая и при этом оптимистическая, потому что герой не теряет надежды найти то больное звено, которое все так страшно изменило.

Стуруа по ходу репетиций насыщал действие разными символами. То зонтик свалится откуда-то сверху, то вдруг все часы перестанут ходить... И создается ощущение как в фильмах Хичкока. Постепенно тебя словно засасывает в воронку какой-то жути. А тут еще черепаха, которая непонятно как заползла в каморку и какое-то мгновение вместе с героем смотрит на эту жизнь. Но ей, в отличие от него, еще жить и жить целую вечность. Да, собственно, она и есть эта вечность, которой до человека нет никакого дела.

- Вы сыграли этот спектакль на собственном юбилейном вечере. Как отреагировал зал на столь непраздничные настроения?

- По-разному. Конечно, юбилейный вечер по жанру предполагает, грубо говоря, что-то вроде "Здравствуйте, я ваша тетя". Как будто мне поручили произнести праздничный тост, а я взял и серьезно излил душу. Но я рассказал о том, что волнует меня больше всего. Иначе не могло быть. Я не хочу выглядеть этаким пионером: мол, после такого спектакля необходимо изменить всю свою жизнь. Нет, пусть все остается как есть. Но то, что я делаю в спектакле, - это тоже моя жизнь, это я. Дело даже не в том, талантлив человек или неталантлив, сколько он написал и сколько сыграл ролей, если он отразился в своих детях - это уже детям принадлежит, а не ему. А самое важное - то, с чем остается человек наедине с собой.

Закулисье

Александр Калягин предстанет перед петербургской публикой на сцене Александринки 3 и 4 апреля. Один из спектаклей его театра Et cetera - "Король Убю" в постановке болгарского режиссера Александра Морфова - будет оспаривать право на высшую театральную премию страны "Золотая маска" (это главное российское театральное "сражение", в котором примут участие более двадцати лучших некоммерческих спектаклей страны, и развернется оно у нас, в Петербурге).

- Петербург открыл для себя болгарского режиссера после яркой "Бури" в театре им. Комиссаржевской. Как познакомились с Морфовым вы?

- Его привел ко мне авторитетный театральный продюсер Давид Смелянский. Саша сказал, что был потрясен, увидев меня в фильме "Неоконченная пьеса для механического пианино", и хотел бы со мной поработать. Он оказался абсолютно русским человеком с европейским мышлением. Пьесу "Король Убю" поставить просто невозможно - и дело не только в нецензурной брани, из которой наполовину состоит текст. Тут надо уловить жанр.

Когда Саша репетировал, и я видел его тяжелое, тупиковое состояние, я вспоминал Ефремова во время выпуска спектаклей. Это состояние капитана, чей корабль плывет в сумасшедшем тумане. Декорации уже готовы, по сценографии все получается, а по режиссуре - ничего. "Саша, так мы репетируем завтра?" - "Репетируем". А на следующий день я мог только разводить руками: "Ну, это же наш человек!"

- Что же произошло?

- Саша оказался в Софии и запил.

- Ваш "Король Убю", судя по рецензиям, история откровенно фарсовая. А Петербург - город чопорный, осторожный. Не боитесь нашего зрителя?

- Опасность есть, конечно. Но дело ведь не в бранных выражениях. Мне очень хотелось разгадать тайну рождения диктаторов. Ну не от школьных же оценок зависят такие превращения. Дети по-разному взаимодействуют с миром. Кто-то рождается созерцателем. У кого-то любопытство тут же перерастает в действие, в порыв переустроить мир, сделать его лучше. А есть дети, которых непонимание каких-то явлений доводит до бешенства, и они начинают разрушать. Мы с Морфовым искали именно такого. Слово "сломался" мы превратили в метафору диктаторского отношения к миру - оно в спектакле повторяется многократно в разных ситуациях и значит то же, что слово "дерьмо", с которого пьеса начинается. Через фарс мы выходим на страшноватый сюжет. Подход такой же, как в "Великом диктаторе" у Чаплина. Здесь сошлись и смех и жуть. Думаю, этим и объясняется удача.